Я никогда не знал, что я цветной. Первый момент, когда я что-то такое почувствовал, был в мои 5-6 лет; я тогда попал в больницу с грыжей. Меня положили на операцию и дали наркоз. Я отключился, но в какой-то момент понял, что смотрю на себя откуда-то из верхнего угла. Я услышал лязгающие звуки, когда бросали медицинские приборы [в лоток]. И вдруг хирург говорит: «Как странно, какой он светлый, а пенис у него черный». Через какое-то время меня везли на каталке, и я спросил медсестру: «Почему доктор так сказал?» Она, конечно, чуть в обморок не упала.

Спустя много лет я встретил мужчину, который рассказал точно такую же историю о себе, и это перестало казаться безумием.

В шестом классе мы играли в салки, и я случайно перевернул ведро, из которого уборщица мыла полы. Я был хорошо воспитан, поэтому развернулся и извинился перед ней. Она сказала: «Спрячь зубы лошадиные, черномазая обезьяна!»

Мне было очень неловко. Я пришел домой, рассказал маме и спрашиваю: «Почему она так сказала?» Мама говорит, ну просто ты такой подвижный... Я говорю, это я понял. А почему «черномазый»? Мама спросила: «Ты разве не видишь, что ты другой?» Она подозвала меня, выставила руку, я к ней подставил свою: «Видишь?» - говорит. А я ничего не вижу, не понимаю, о чем она. Уже потом, занимаясь разными дисциплинами, я обнаружил, что люди знают о себе совершенно не то, что знает о них окружение.

По-настоящему я осознал свой цвет кожи, когда увидел себя по телевизору в новогоднем концерте. Клянусь вам. Мы с Ирой Понаровской смотрели эту передачу. И вот я вижу, как вхожу в кадр под латиноамериканскую музыку, которую Укупник мне написал. Я воскликнул: «Боже, какой я темный! Ир, я что такой темный?» Она отвечает: «Конечно!»

«Я живу где-то внутри, что мне говорят снаружи, для меня не имеет значения»

«Когда меня пригласили работать артистом, я понял, что я и есть тот самый – черный»

Проблемы начались тогда, когда у меня стали появляться девушки. Первая девушка появилась в 12 лет, вторая – в 16. Она была наполовину китаянка и ей было, по-моему, лет 25. Я очень ей благодарен за то, что она умела любить.

В 18 я встретил Надю, которая стала моей первой женой. Мы прожили с ней восемь лет. Потом она уехала в Париж, а через 13 лет вернулась и сказала: «Я хочу жить только с тобой». Но я был уже не готов.

Так вот, иду я как-то с Надей в районе метро «Ботанический сад». Часов шесть вечера, еще светло. Навстречу нам идет полковник – невысокого роста, плотненький, его жена – она еще чуть плотнее, и маленькая девочка с ними. Полковник видит нашу пару и начинает... Я не ругаюсь матом, поэтому не смогу повторить. Он стал говорить на Надю, что не могла, мол, ты, такая-сякая, найти себе белого… Она заплакала. Я говорю: «Надюш, он же не тебя оскорбил, а меня». А ей было обидно, что ее так обматерили. Ее папа был бакинский еврей, Юлий Саулович Ланцберг – очень известный человек в московской архитектурной среде. У нее – воспитание, образование, и тут полковник позволяет себе с ней так разговаривать. Это был шок.

Я-то понимал, что здесь так будет всегда. Меня это никак не волновало, на свой счет я не заморачивался. Я живу где-то внутри, что мне говорят снаружи, для меня не имеет значения. Я уже и маленький таким был, мне повезло, иначе бы меня просто разорвало. Человек сам себя может уничтожить, если будет постоянно жить во внешней жизни и на все откликаться.

Вы знаете, что, когда люди напиваются, вылезает вся подноготная. Хотя я не пьющий, моя младшая сестра говорила про меня: «Вилончика, если сильно напоить, то можно с него кожу снимать». То есть у меня нет агрессии. Что бы мне ни сказали, я не обижаюсь, меня оскорбить невозможно. Я остался тем, кто в пять лет в операционной вышел из тела и смотрел на все со стороны.

Лично меня дискриминация не волнует, но меня волнует, когда от внешних различий страдают другие. Расизм – это вещь омерзительная. Причем это касается не только темнокожих. Это вообще о сущности человека, который вот так пытается реализовать себя.

Идет китаянка, на нее смотрят, и обязательно кто-то должен обидеть эту китаянку. Мне понятно, почему люди так делают. Такое общество. Но я это не оправдываю.

На меня один раз за всю мою жизнь напали настоящие расисты. Это было под кремлевскими стенами, в переходе от Библиотеки имени Ленина. Я шел с приятелем, мы обсуждали что-то по бизнесу. Тут какая-то колонна заходит, я подумал, что это новобранцы. Потом понимаю, что-то не то. Как-то странно на меня смотрят. И вот до меня доходит, что это скинхеды. Я занимался боевыми искусствами, в юности уходил в это с головой, и знаю, что надо убирать глаза от «зверя», иначе ты его вызываешь. И я убираю глаза, начинаю по-актерски, демонстративно разговаривать с другом. Дальше помню только, что друг мне дает платок. Я говорю, зачем? А он отвечает: «Да у тебя кровь идет». И тут я понимаю, что сижу на полу там, где мы только что вышли из перехода, а он стоит надо мной. Меня ударил этот тип, я получил нокаут. Я 14 лет занимался боксом, никогда не терпел поражений. Но, когда ты отворачиваешься и тебя бьют, ты автоматически вылетаешь.

Чтобы вы понимали, как я отношусь к неприятным ситуациям в жизни, первая мысль у меня была: «Какое счастье, что это не темнокожая женщина в возрасте! Она бы умерла». И вторая мысль: «Как же я войду в квартиру, где у меня маленький сын, чтобы его не испугать разбитой губой». Но сам я спокоен, у меня нет неприятностей. Потому что неприятность – это ты сам. Имею в виду, что, когда нам плохо, в этом никто не виноват, только мы.

Пока был молодой, горячий, я дрался, в том числе за своих друзей. Но я понял, что так нельзя, надо что-то с собой делать. Я занялся другой спортивной культурой, которая увела меня от насилия. В этой атмосфере я научился находить ключ к людям, которые считают себя расистами. Если каждый из нас будет искать такие ключи, то расистов будет все меньше. Насилие рождает насилие, и, если к тебе применяют насилие, ты не в коем случае не должен ответить тем же. Фунакоси сказал: «Главный бой японца тот, от которого он убежал» (Гитин Фунакоси – мастер и первый пропагандист карате в Японии – прим. ред.). Я противник конфликтов. Самое главное – когда я вхожу в ванную утром и вижу свои глаза в зеркале, стыдно мне в них смотреть или нет.

Думаю, источник внутренних сил – это из детства. Меня воспитывали в атмосфере любви и уважения. Мама всегда стучала прежде, чем войти ко мне в комнату. Кроме того, так получилось, что я попал в среду инакомыслящих. Я не знал лично Синявского и Даниэля (советские писатели, осужденные за публикацию своих произведений на Западе – прим. ред.), но я рос среди людей из их окружения. Это были семьи известных физиков, драматургов. Это формировало мои жизненные критерии.

Не думаю, что за границей чувствовал бы себя по-другому. Я есть то, что я есть. Моя старшая сестра улетела в США, потом младшая сестра, потом я отправил маму. Отец рано ушел из жизни. Я бы и сам уехал, но не мог оставить детей, потому что у меня их здесь слишком много: семеро сыновей и дочка, а вторая дока – в Лондоне. Я понимал, что, если уеду, никогда их больше не увижу. А сейчас зачем ехать? Это мой дом. Я его люблю.

Счастье – это мое постоянное состояние. Стал замечать это лет 40 назад. Я могу подойти к окну, просто стоять и смотреть во двор, а изнутри меня что-то переполняет, рвет на части.