С мамой мы никогда не говорили на эти темы, вообще. Сейчас проще, очень много афророссиян, вы этим никого не удивите. А в 60-е годы нас всех можно было легко посчитать. Все друг друга знали, встречались на День благодарения, Рождество, еще какие-то американские праздники. И я не помню ни одного раза, чтобы мы говорили на тему расизма. О чем угодно: школа, спорт, одежда… Это не было табу, просто никогда этот вопрос не поднимался. Сейчас люди гордятся своим происхождением, собираются, решают общие проблемы, а тогда нас было так мало, что ни о каком сообществе речи не могло быть. Может быть, объяснялось еще и тем, что официальной политикой нашей страны был интернационализм, и все должны были жить в мире. Во всех учебниках фотографии пионеров: русская блондинка, мальчик с китайской внешностью и, как правило, какой-нибудь кубинец. Поэтому даже заговорить о том, что тебя кто-то обзывает, обижает… Ну как это, если у нас на всех плакатах написано, что не обзывают!

Вопрос расы у меня встал, когда я начала смотреться в зеркало и поняла, что никогда не стану похожей на своего кумира – тренера Дмитриеву Анну Владимировну, очень красивую женщину. Вокруг все белые, а я вот такая. Мама, чтобы как-то бороться с моим комплексом неполноценности, просила привезти для меня из Америки журналы вроде Black is Beautiful, Ebony – в них снимались черные модели. Показывала мне и говорила: «Посмотри, какие красивые черные женщины! Вот ты – такая». А я все равно думала, что я страшная. Но мама же во мне и подкрепила этот комплекс гадкого утенка, сказав как-то: «Ты с мальчиками поосторожнее, потому что они с тобой будут встречаться только ради одного – чтобы потом сказать, что вот ну, попробовали с темнокожей девушкой, ну, посмотрели, вот так». И вроде как она это вскользь сказала, но я очень хорошо запомнила. И когда ко мне приходили ребята с, может быть, совершенно искренними намерениями, я им не верила и говорила: «Ага, я знаю, что вам от меня надо. Не дождетесь!»

Часто это был не столько расизм, сколько то, что на английском называется ignorance, – необразованность, бескультурье, я бы так сказала. У меня был парень из Воронежа, и однажды мы поехали к нему знакомиться с родителями. Все прошло очень тепло, а утром я выхожу из душа и вижу, как его мама стоит над кроватью и что-то там ищет. Увидела меня – убежала. Я спрашиваю: «Юр, а что она там делала?» А он так смущенно отвечает: «Понимаешь, она никогда черных людей не видела, она думала, что черные только руки, а там дальше все белое, и вообще она хотела понять, испачкала ты кровать или нет». Ну, это расизмом нельзя назвать. На такое я не обижалась никогда. Проблемы у меня возникали не потому, что я чернокожая россиянка, а потому, что мои бабушка и дедушка из Америки. Из-за этого меня даже не хотели брать на работу. Это был вопрос не цвета кожи, а того, что цвет кожи выдавал во мне иностранку. Папа мало кого интересовал, потому что он был из дружественной африканской страны, а вот бабушка и дедушка были американцами. И все. Это холодная война, это враг, поэтому было очень трудно.

Удивительно – если посмотреть по комментариям о событиях в США и в прессе, и в социальных сетях, складывается впечатление, что у нас больше нетерпимых, чем в Америке. Вот что поражает. Это не наша история, но мы так переживаем, так участвуем. Мы так кричим: «А мы бы их всех перебили! Да что это такое! Да они вообще обнаглели!» Ребят, это не ваша история. Я думаю, мы проецируем, как бы мы вели себя в такой ситуации. У нас тут свои страхи, они не межрасовые, но, скажем, межнациональные. Наша нетерпимость к представителям других национальностей – она известна. Я молчу про анекдоты. Просто сидишь в компании, а люди так отзываются о представителях наших бывших южных республик, кавказских республик. Мы к этому настолько привыкли, что даже не считаем нужным одернуть человека. Я, например, не буду разговаривать, встану и уйду тихо, пощечину не буду давать. Но другие вообще не реагируют. И антисемитские настроения – это всегда было у нас. И что? Антисемитизм вообще был государственным когда-то. Мы через это все проходили, и я думаю, то, что происходит в Америке, мы проецируем на себя – на свой страх. Страх других. Мы очень нетерпимы к другим – тем, кто по-другому молится, по-другому выглядит, говорит на другом языке.

Думаю, их несколько. Во-первых, вне всякого сомнения, речь идет о полицейском насилии. Во-вторых, вне всякого сомнения, речь идет о защите гражданских прав, и конечно, очень много делается в Америке для этого, что и говорить. И президент был афроамериканец. Но это не отменяет того, что есть социальное неравенство. Там есть целые районы запущенные, где ребята – одни афроамериканцы, есть мексиканцы, латинские кварталы. Из-за того, что это бедные районы, там плохие школы, из-за того, что плохие школы, ты не можешь поступить в хороший университет, если не можешь поступить в хороший университет, ты работаешь на плохих работах, ты в нищете, это замкнутый круг. И таких мест очень много. Нельзя говорить, что все такие. В любом университете – и в Гарварде, и в Йеле, и в Колумбийском – всегда есть эксклюзивные ребята, умнейшие. Есть стипендии для афроамериканцев, делается много, но этого недостаточно. И, к сожалению, нынешний президент потворствовал очень многим низменным проявлениям, тому, чего не было до него. На мой взгляд, фактически он разделил страну. И последняя причина – это, конечно же, карантин. Если бы не было карантина, этого бы не произошло. Потому что люди сидели-сидели, и эта пружина закручивалась-закручивалась, безработица взлетела в разы. И вот эта вся отрицательная энергия дала такой результат.

Я с восторгом и легкой завистью смотрю на мирные – подчеркиваю! – мирные демонстрации, которые объединяют людей разных цветов кожи. Разных. В нашей стране все время говорят «это черные». Если вы посмотрите, там столько черных нет, там всего 5% населения черных, а выходят на улицы разные люди. К этому движению подключились и Англия, и Франция, и Германия, и Греция, и даже Япония, что говорит о том, что это не только черные. Это какая-то революция достоинства. В том смысле что она межрасовая и результатом этого будет изменение законов, я надеюсь. Особенно тех, которые касаются безнаказанности полицейских.

Да, конечно, мародеры, анархисты и прочие маргиналы попытались перехватить повестку, это понятно. И они выходили ночью, и жгли, и ломали, и топтали, и все такое прочее, и это ужасно. Но я скажу, что это пройдет. Страховку выплатят всем владельцам магазинов, домов, машин – всего того, что повредили (опять же, это не отменяет того, что это безобразие). В сухом остатке будут изменены законы – с одной стороны, а с другой стороны – люди почувствовали такое единение, какое они давно не испытывали. И это очень положительное явление.

Мой комментарий очень простой. Мы все помним Нюрнбергский процесс. Там были совершенные чудовища, и тем не менее, у них были судьи и были адвокаты. Я бы даже сказала, у Чикатило был адвокат. Любой человек имеет право на адвоката и на защиту. Если его признают виновным, то могут посадить, а в некоторых странах и расстрелять. Но его не могут душить посреди улицы просто так. Человека, который фактически не сопротивляется. Это не то, что его сделали кумиром. Никто ему конкретно не поклоняется, поклоняются движению, которое запрещает это делать, независимо от того, рецидивист ты, преступник или музыкант. То, что кто-то перехватил повестку, кто хочет нажиться на этой ситуации, – это уже третий вопрос. А первый вопрос – это то, что нельзя убить человека просто так.